Неточные совпадения
Господь не «уснул» только, как Лазарь (или дочь Иаира), но Он до конца вкусил смерть, сошел во
ад, прошел все грани загробной
жизни в тридневное свое пребывание
в недрах земли.
Воплотившийся Бог до конца разделил судьбу испорченного грехом мира и человека, до крестной муки и смерти [«На землю сшел еси, да спасеши Адама, и на земли не обрет сего, Владыко, даже до
ада снизшел, еси ищай» (Утреня Великой Субботы, Похвалы, статья первая, ст. 25).], и все отдельные моменты земной
жизни Спасителя представляют как бы единый и слитный акт божественной жертвы [Интересную литургическую иллюстрацию этой мысли мы имеем
в том малоизвестном факте, что богослужения пред Рождеством Христовым включают
в себя сознательные и преднамеренные параллели богослужению Страстной седмицы, преимущественно Великой Пятницы и Субботы, и отдельные, притом характернейшие песнопения воспроизводятся здесь лишь с необходимыми и небольшими изменениями.
Для такого отравленного бытия, не имеющего
в себе положительной силы бессмертия,
жизни вечной
в Боге, пассивное бессмертие, т. е. простое отсутствие смерти, было бы величайшим бедствием,
адом на земле.
Ибо хотя «князь мира сего» посрамлен, и власть его надломлена, но он еще владеет миром; «ветхий
Адам»
в недрах своего существа уже замещен «новым», но он еще живет
в нас; смерть, «последний враг», уже побеждена светом Христова Воскресения, но она по-прежнему еще косит жатву
жизни; тварь все еще стенает, ожидая своего избавления, и весь мир томится и страждет от смешения и противоборства добра и зла.
И воскресение, и Страшный суд распространяются на все человечество, как знавшее, так и не знавшее Христа
в земной
жизни (здесь тайна проповеди во
аде — ср. 1 Петр.
В искуплении таинственно восстановлена истинная брачность
жизни, — недаром первое чудо, столь таинственное и трепетное, сотворено было на браке
в Кане Галилейской; искуплен не только ветхий
Адам, но и ветхая Ева,
Адам и Ева, как супружеская чета, повинная
в общем грехопадении, растлении брака [Мысль об искуплении Евы вместе с Адамом с особенной ясностью выступает
в иконографическом изображении Воскресения Христова и Его сошествия во
ад, где Спасителя встречают, приемля радостную весть искупления,
Адам вместе с Евой; та же мысль находит многоразличное подтверждение и
в православной литургике.].
Ева не создается новым творческим актом, как
Адам; ее изведением не нарушается субботний покой, которым почил Бог после творения мира и человека;
в нее не было особо вдохнуто Богом дыхание
жизни, ранее сообщенное Адаму.
И потому те, которые ставят религиозную
жизнь в зависимость от запугиваний
адом, ставят ее
в зависимость от вхождения
в ад, толкают душу
в ад.
«Злые» оттесняются
в ад, они оттесняются
в ад еще
в этой
жизни,
в этом времени.
Ад есть отрицание вечности, невозможность войти
в вечную
жизнь и приобщиться к вечности.
И потусторонняя вечная
жизнь,
в которой не будет разделения на рай и
ад, на царство добрых и на царство злых, сохраняет заботу и тяготу, не дает покоя, совершенной цельности, совершенной радости.
Рай невозможен для меня, если близкие мои, родные мне или даже просто люди, с которыми мне приходилось быть вместе
в жизни, будут
в аду, если
в аду будут Бёме, как «еретик», Ницше, как «антихрист», Гёте, как «язычник», и грешный Пушкин.
Ад и есть то новое, что явится
в конце мировой
жизни.
Когда это добро проецируется
в вечную
жизнь, оно создает
ад.
Ад объективированный, как особая сфера вечной
жизни, совершенно нетерпим, немыслим и просто несоединим с верой
в Бога.
Дуалистическое решение целиком находится
в пределах различения добра и зла, порожденного грехопадением, и проецирует его
в вечную
жизнь, как
ад и рай.
Не страх наказания и
ада, а бескорыстная и отрешенная любовь к Богу и божественному
в жизни, к правде и совершенству, к положительной ценности должна быть признана положительным нравственным мотивом.
Все, что делает человек из страха
ада, а не из любви к Богу и к совершенной
жизни, лишено всякого религиозного значения, хотя
в прошлом этот мотив был наиболее использован для религиозной
жизни.
Ад и есть перенесение на веки веков нашей посюсторонней
жизни в жизнь вечную.
Человек вспоминает о рае
в прошлом,
в генезисе мировой
жизни, он мечтает о рае
в будущем,
в конце вещей, и вместе с тем с ужасом предчувствует
ад.
Я сам для себя могу создавать себе
ад и, увы, слишком много
в жизни делаю, чтобы создавать его.
Страх
ада, которым пытаются подогреть религиозную
жизнь, есть частичное переживание самого
ада, есть вхождение
в мгновение,
в котором раскрывается
ад.
Рай и
ад есть духовная
жизнь человека, и они раскрываются
в глубине духа.
— Потому что-с, — объяснил он, — нам надо всю
жизнь плутовать, а то откедова же добудешь? Извольте-ка вы рассудить: с мужика барин берет, царь берет, всякий что ни на есть чиновник берет, а ведь у нас только две руки на работу, как и у других прочих; за неволю плутуешь, и иди потом за то
в ад кромешный.
— Вы несправедливы ко мне, — перебил он с мольбой
в голосе. — Не скрою от вас: я люблю вас более собственной
жизни и переживаю муки
ада от сознания, что эта любовь остается навеки безответной. Но я пришел просить не любви вашей, а только одного слова прощения.
Княгиня покорно переносила весь этот
ад семейного очага, эту полную невыносимость мук
жизни в золоченной клетке, но все же чувствуя свое одиночество, свою беззащитность от домашнего тирана, она искала хоть кого-нибудь, кому бы могла излить свою наболевшую душу, и нашла…
Делай то, чего хочет от тебя твое тело: добивайся славы, почестей, богатства, и
жизнь твоя будет
адом. Делай то, что хочет от тебя дух, живущий
в тебе: добивайся смирения, милосердия, любви, и тебе не нужно будет никакого рая. Рай будет
в душе твоей.
Наша мысль, хорошая или дурная, отправляет нас
в рай или
в ад не на небе и не под землей, а
в этой
жизни.
«Мила еще, видно, и исполнена таинственных страхов
жизнь для этих людей, а я уж
в суеверы не гожусь, чертей и
ада не страшусь и с удовольствием теперь попал бы под нож какому-нибудь дорожному удальцу, чтоб избавиться, наконец, от этих адских мук», — подумал он и на последней мысли окончательно заснул.
Мрачная это была история, одна из тех мрачных и мучительных историй, которые так часто и неприметно, почти таинственно, сбываются под тяжелым петербургским небом,
в темных, потаенных закоулках огромного города, среди взбалмошного кипения
жизни, тупого эгоизма, сталкивающихся интересов, угрюмого разврата, сокровенных преступлений, среди всего этого кромешного
ада бессмысленной и ненормальной
жизни…
Знаешь ли ты, Алеша, что я застал Наталью Николаевну среди таких страданий, что понятно,
в какой
ад ты обратил для нее эти четыре дня, которые, напротив, должны бы быть лучшими днями ее
жизни.
Таким образом,
в душе Боброва чередовалась тоска по Нине, по нервному пожатию ее всегда горячих рук, с отвращением к скуке и манерности ее семьи. Бывали минуты, когда он уже совершенно готовился сделать ей предложение. Тогда его не остановило бы даже сознание, что она, с ее кокетством дурного тона и душевной пустотой, устроит из семейной
жизни ад, что он и она думают и говорят на разных языках. Но он не решался и молчал.
Прилив средств и необходимость деловых сношений с «академией» совершенно нарушали всю программу нашей
жизни, хотя мы и давали каждый день
в одиночку и сообща самые торжественные клятвы, что это последняя «ошибка» и ничего подобного не повторится. Но эти добрые намерения принадлежали, очевидно, к тем, которыми вымощен
ад.
Муаррон. Уважаемый и предрагоценный мой учитель, вы думаете, что я пришел просить прощения. Нет. Я явился, чтобы успокоить вас: не позже полночи я повешусь у вас под окнами вследствие того, что
жизнь моя продолжаться не может. Вот веревка. (Вынимает из кармана веревку.) И вот записка: «Я ухожу
в ад».
Первою мыслью ее явилось ехать
в Петербург к мужу, о болезни которого она знала, и на коленях вымолить у него прощение за нанесенные ею ему обиды. Без этого прощения ее остальная
жизнь представлялась ей
адом.
И он не
в силах взять
жизни, он стынет и живьем замерзает
в ней, как дантовский грешник
в ледяном кругу
ада.
— Вы не
жизнь строили — вы помойную яму сделали! Грязищу и духоту развели вы делами своими. Есть у вас совесть? Помните вы бога? Пятак — ваш бог! А совесть вы прогнали… Куда вы ее прогнали? Кровопийцы! Чужой силой живете… чужими руками работаете! Сколько народу кровью плакало от великих дел ваших? И
в аду вам, сволочам, места нет по заслугам вашим… Не
в огне, а
в грязи кипящей варить вас будут. Веками не избудете мучений…
«Когда печаль слезой невольной
Промчится по глазам твоим,
Мне видеть и понять не больно,
Что ты несчастлива с другим.
* * *
Незримый червь незримо гложет
Жизнь беззащитную твою,
И что ж? я рад, — что он не может
Тебя любить, как я люблю.
* * *
Но если счастие случайно
Блеснет
в лучах твоих очей,
Тогда я мучусь горько, тайно,
И целый
ад в груди моей».
Эта легенда, несмотря на всю свою несообразность, запала
в обывательские умы, и как это ни странно, вся последующая
жизнь Даши Ивановой подтверждала ее. Она, действительно, оказалась «исчадием
ада».
Василиса Перегриновна. Вот все-то так со мной. Моченьки моей нету! Все сердце изболело. Мученица я на этом свете. (Срывает с сердцем цветок и обрывает с него лепестки). Кажется, кабы моя власть, вот так бы вас всех! Так бы вас всех! Так бы вас всех! Погоди ж ты, мальчишка! Уж я тебя поймаю! Кипит мое сердце, кипит, ключом кипит. А вот теперь иди, улыбайся перед барыней, точно дура какая! Эка
жизнь! эка
жизнь! Грешники так
в аду не мучаются, как я
в этом доме мучаюсь. (Уходит).
Жизнь Александры Михайловны и Зины обратилась
в беспросветный
ад. Они не знали, как стать, как сесть, чтоб не рассердить Андрея Ивановича. Александра Михайловна постоянно была
в синяках, Андрей Иванович бил ее всем, что попадалось под руку;
в самом ее невинном замечании он видел замаскированный упрек себе, что он не может их содержать. Мысль об этом заставляла Андрея Ивановича страдать безмерно. Но у него еще была одна надежда, и он держался за нее, как утопающий за обломок доски.
— Я думаю о том, какое ты злое, надменное, тупое и отвратительное животное! Я думаю о том,
в каких источниках
жизни или недрах самого
ада я мог бы найти для тебя достойное наказание. Да, я пришел на эту землю, чтобы поиграть и посмеяться. Да, я сам был готов на всякое зло, сам лгал и притворялся, но ты, волосатый червяк, забрался
в самое мое сердце и укусил меня. Ты воспользовался тем, что у меня человеческое сердце, и укусил меня, волосатый червяк. Как ты смел обмануть меня? Я накажу тебя.
Отщепенец от природной, органической
жизни ввергается Достоевским
в чистилище и
ад города, и там проходит он свой путь страдания, искупает вину свою.
Конечно, ничего, как и оказалось потом: через неделю же после того я стала слышать, что он всюду с этой госпожой ездит
в коляске, что она является то
в одном дорогом платье, то
в другом… один молодой человек семь шляпок мне у ней насчитал, так что
в этом даже отношении я не могла соперничать с ней, потому что муж мне все говорил, что у него денег нет, и какие-то гроши выдавал мне на туалет; наконец, терпение мое истощилось… я говорю ему, что так нельзя, что пусть оставит меня совершенно; но он и тут было: «Зачем, для чего это?» Однако я такой ему сделала
ад из
жизни, что он не выдержал и сам уехал от меня.
Дульчин (схватясь за голову). Были
в моей
жизни минуты, когда я был гадок сам себе, но такого отчаяния, такого
аду я еще не испытывал; знал я за собой слабости, проступки, оплакивал их, хоть и без пользы… а уж это ведь преступление! Ведь я… ведь я — убийца! (Останавливается перед портретом Юлии.)
А он подпрыгивает, заглядывая
в лицо моё побелевшими глазами, бородёнка у него трясётся, левую руку за пазуху спрятал, и всё оглядывается, словно ждёт, что смерть из-за куста схватит за руку его, да и метнёт во
ад. Вокруг —
жизнь кипит: земля покрыта изумрудной пеной трав, невидимые жаворонки поют, и всё растёт к солнцу
в разноцветных ярких криках радости.
Бывало, только восемь бьет часов,
По мостовой валит народ ученый.
Кто ночь провел с лампадой средь трудов,
Кто
в грязной луже, Вакхом упоенный;
Но все равно задумчивы, без слов
Текут… Пришли, шумят… Профессор длинный
Напрасно входит, кланяется чинно, —
Он книгу взял, раскрыл, прочел… шумят;
Уходит, — втрое хуже. Сущий
ад!..
По сердцу Сашке
жизнь была такая,
И этот
ад считал он лучше рая.
Облегчение наступит тогда, когда поймут, что идея «социалистического» рая на земле и превращает нашу
жизнь на земле
в ад.
А мы были два ненавидящих друг друга колодника, связанных одной цепью, отравляющие
жизнь друг другу и старающиеся не видать этого. Я еще не знал тогда, что 0,99 супружеств живут
в таком же
аду, как и я жил, и что это не может быть иначе. Тогда я еще не знал этого ни про других ни про себя.
Учение Христа
в смысле улучшения
жизни людей своими разумными силами неисполнимо потому, что
Адам пал и мир лежит во зле, — говорит религия.